Воспоминания протоиерея Александра Ранне о великом пастыре, чья требовательная любовь и прозорливость определили судьбу целого поколения священников.
Первая личная встреча с митрополитом Никодимом у меня произошла, кажется, весной 1973 года. Хотя, конечно, я уже к этому времени много раз видел его во время богослужений, и он даже бывал у нас дома, когда посещал Кресто-Воздвиженский храм деревни Ополье, где служил мой отец. Кстати, церковь эту в начале века освящал святой праведный Иоанн Кронштадтский, который пророчески предсказал, что она никогда не будет закрыта. Вскоре после посещения Опольевского прихода моего отца, протоиерея Игоря Ранне, митрополит Никодим перевел в Ленинград и обязал закончить Духовную академию, которую он вынужден был оставить в связи с семейными обстоятельствами и обязанностями, связанными с приходской жизнью.
Я пришел к нему на прием, потому что после серьезного разговора со своим отцом, по его благословению, решил поступать в Духовную семинарию, чтобы впоследствии стать священником Церкви Христовой. Как юноша, окончивший среднюю школу, отслуживший в армии и год проработавший в Эрмитаже рабочим в хозяйственной части, внутренней жизни Церкви я особенно не знал. Конечно, я регулярно посещал богослужения в храме, даже пел в хоре Троицкого собора Александро-Невской лавры. Конечно, много читал и слышал то, чего не могли знать многие другие мои сверстники, но все же, будучи членом Церкви, я не был еще участником ее сокровенной для внешнего мира жизни и борьбы. Поскольку даже в нашей семье родители нас берегли от опрометчивых слов и поступков и очень многое, как я теперь понимаю, не договаривалось и не доводилось до нашего сознания.
Владыка, как известно, старался познакомиться со всяким поступающим в семинарию молодым человеком, особенно если тот поступал из его епархии. Как я сейчас понимаю, в те годы я был еще совсем юным человеком и по внешности, и по сознанию своему, но встретил меня митрополит как равного и разговаривал со мной чрезвычайно серьезно и просто. Из этого довольно длинного разговора я запомнил, вероятно со страху, только одну-единственную фразу, которая врезалась мне в память на всю жизнь, да еще его взгляд, которым он как бы пытался проникнуть в самое существо мое, не ведомое мне самому, и не из любопытства, а чтобы понять уже в тот момент, кто я есть и что я принесу с собой в Церковь.
Я не думаю, что митрополит был наделен даром этакого непосредственного предвидения, о котором иногда слагают легенды, но он пытался понять каждого, кто приходил в Церковь, потому что ему нужны были люди, горящие служением Христу и преданные ему как пастырю. «Помни, — сказал он мне тогда, — в жизни зачастую человек подобен щепке, брошенной в океан. Волны ее то на свой гребень поднимают, то утопить пытаются. Но для верующего человека, как и для щепки, утонуть невозможно». Эти слова оказались для меня необычайно важными. Они были важны для меня уже тогда, когда я поступал в семинарию, будучи не просто человеком с улицы. Но они оказались для меня и пророческим напутствием на всю мою дальнейшую жизнь.
Через некоторое время после поступления в семинарию я стал его иподиаконом. Нужно сказать, что митрополит Никодим был чрезвычайно требовательным к своему окружению, особенно во время богослужения. Более того, я бы даже сказал, что богослужение было основным стержнем его жизни. Все другие его дела по сохранению Церкви в тех сложных условиях и попутное создание предпосылок для ее развития были как бы приложением к этому основному содержанию его бытия. Причащался он Святых Христовых Тайн каждый день. А если это было невозможно по причине его путешествия или других сложных обстоятельств, то для этого брались с собой запасные Дары. В основных же местах, где он чаще всего бывал, в его покоях была оборудована маленькая домашняя церковь, молитвой в которой начинался его рабочий день. Так было и в его покоях при Духовной академии в Санкт-Петербурге, при епархиальном доме в Новгороде, в Серебряном Бору, где он останавливался, когда приезжал в Москву.
Его внутренняя духовная жизнь была чрезвычайно тонкой и чувствительной, хотя внешне он часто выглядел человеком строгим и недоступным для посторонних глаз. Однажды, это было в Троицком соборе Александро-Невской лавры, на утренней я подал ему архиерейский чиновник для чтения соответствующих богослужебному моменту молитв. «Не надо, — сказал он мне. — Я завтра не служу литургию». Естественно, я закрыл книгу и тихонько отошел в сторону. Вдруг слышу: «Шура (так ему нравилось почему-то меня называть), подойди сюда». Митрополит хитро и даже как-то смущенно улыбается. «Ты меня обличил, — говорит он, — открывай книгу».
Молился владыка истово. Особенно во время Евхаристического канона и хиротонии, когда он вслух читал молитвы, оставаться равнодушным было невозможно. Но в то же самое время его молитва была совершенно лишена всякого рода экзальтированности. Это было строгое, по чину с любовью соблюдаемому, на глубочайшей вере основанное обращение к Богу. Во время Евхаристического канона никто не имел права сделать лишнее движение в алтаре. И для нас, молодых студентов, это была удивительная школа благочестия.
Но совершенно особые впечатления сохранились в моей памяти от великопостных богослужений. Если митрополит бывал в это время в Петербурге, то весь Великий пост проходил как на одном дыхании. Но особенно мне запомнилась первая седмица. Она, конечно, была не одна. Просто воспоминания выстраивают теперь уже, по прошествии многих лет, единый образ. Это как черно-белое кино. Ведь не зря же говорили раньше, что для передачи определенного психологического образа черно-белое изображение может быть более выразительным, чем цветное. Так и здесь. После разноцветных масленичных дней вдруг меняется вся картина бытия. Причем в это время на дворе начало весны. Ярко светит солнце, и начинает таять снег. Но в храме — совсем другая жизнь. Все приобретает черно-белую окраску: убранство церкви, священнические облачения. Резко меняется тональность песнопений. Они становятся менее отличимы от мерного чтения длинных Великопостных последований. И только мерцающие огоньки лампад и свечей вносят некоторое разнообразие в эту необычную и таинственную картину.
Утренняя служба понедельника первой седмицы длилась, казалось, до бесконечности. Шесть, а может быть, и семь часов. Митрополит восседал в центре Троицкого собора Александро-Невской лавры у левой колонны. Вокруг него стояли протоиереи, монахи, иподиаконы и чтецы, которым владыка благословлял различные чтения, прерываемые пением мужского хора. Митрополит руководил не только пением священнослужителей. Он и пел вместе с ними. Причем всегда пытался дирижировать сам, несмотря на то что им же назначался из среды духовенства наиболее умелый в этом деле. А как удивительно торжественно и мирно протекали вечерние Литургии Преждеосвященных Даров. Вечерело в Петербурге как раз после окончания вечерни, когда уже пропели «Свете Тихий». Еще при весеннем склоняющемся солнышке митрополит торжественно, стоя посреди храма, на русском языке нараспев читал 103-й псалом. «…Буду петь Господу во всю жизнь мою, буду петь Богу моему, доколе есмь». Ну, а то, как он читал в собственном переводе канон преподобного Андрея Критского, никого, кажется, не могло оставить равнодушным.
Особое значение для него имела Духовная школа. Когда он приехал в Петербург, все уже было готово для ее закрытия. Однако митрополит Никодим, прекрасно понимая, какое значение для будущего Церкви имеют Духовная семинария и академия, сделал все возможное и, кажется, невозможное не только для ее сохранения, но и развития. Прежде всего необходимо было сделать так, чтобы это учебное заведение стало как можно более известным в мире. И для этого в нашу школу нескончаемым потоком стали приезжать гости из разных стран, а преподаватели с завидной регулярностью посещать различные конференции, и не только богословские и экуменические, но и связанные с вопросами мирного сосуществования различных стран, политических систем и религиозных конфессий. Появилась необходимость в грамотных, разносторонне подготовленных священниках, а их можно было подготовить только все в той же школе. И вот уже среди студентов появляются первые молодые люди, за плечами которых высшие светские учебные заведения. А чтобы представители Русской Православной Церкви могли на равных вести богословский диалог с хорошо подготовленными представителями западного христианства, несколько выпускников наших школ отправляются учиться за границу: кто в православную Грецию, кто в католическую Италию, Германию, а кто и в протестантские учебные заведения Швейцарии, Англии, США, Финляндии. Как известно, в то время богословская литература у нас в стране была запрещена, и поэтому их разнообразное ознакомление со всем спектром богословских исследований в мире было чрезвычайно необходимо нашей школе. Быть в изоляции — значит быть не готовым дать ответ на религиозные вопрошания современного человека, значит перестать понимать, что происходит в мире, и какие проблемы и недоумения сегодняшнее человечество должно разрешить. Но, кроме того, это делало Церковь и отдельных людей нашей Церкви более защищенными, а значит, и более свободными в своих каждодневных трудах как в академии, так и на приходах. Может быть, это звучит несколько парадоксально, но это именно так.
Никогда не забыть, как встречали Духовные школы митрополита Никодима, возвращающегося из очередной заграничной командировки. Он мог приехать один или с каким-нибудь известным на весь мир гостем, но главное было в том, что семинаристы уже внизу академического здания выстраивались рядами и с пением сопровождали его в храм, где митрополит приветствовал гостей или рассказывал о своей поездке. Часто он приводил в подарок всем учащимся духовной школы крестики, маленькие иконки или Евангелия, что по тем временам было чрезвычайно ценно, так как купить Евангелие или красивый нательный крест было почти невозможно. А как трудно было ему все это перевозить через границу, знают только те, кто в то время был рядом с ним.
Однажды он позвал меня в свой кабинет и подарил замечательную книгу. Она и сейчас является большой редкостью, а для людей, интересующихся современным богословским толкованием Священного Писания, ценностью. Это книга известного западного богослова Л. Буйе. Она называется «О Библии и Евангелии». Владыка подал мне ее и сказал: «Обязательно прочти ее до самого конца. Тогда ты непременно научишься правильно понимать Священное Писание и полюбишь его». Потом он подумал немного, взял книгу из моих рук и выдрал из нее титульный лист. «Так будет лучше», — добавил он.
Поскольку у митрополита Никодима было больное сердце, он должен был каждый день гулять на воздухе. Часто он прогуливался около здания Духовной академии, беседуя со студентами. Но времени у него на эти прогулки всегда не хватало. И тогда, иногда это бывало уже после двенадцати ночи, он брал с собой дежурного иподиакона. Я очень хорошо помню это замечательное время бесед. Сколько бы сегодня я хотел задать ему вопросов... Чаще всего во время этих прогулок он рассказывал мне о трагической истории нашей Церкви 20—30 годов. Причем он имел суждение, кажется, о всех действующих лицах того времени. Ему очень хотелось написать книгу о Соборе 17—18 годов. «Знаешь, — говорил он, — сейчас еще рано, но потом я ее обязательно напишу. Это очень важно для будущего нашей Церкви. А ты возьми по Предсоборному Присутствию напиши. Я тебе помогу, и у нас получится неплохой труд». Митрополит хитро улыбается. Я это не столько вижу, потому что уже глубокая осенняя ночь, сколько чувствую. Трудно поверить, но, гуляя с митрополитом Никодимом, мы очень часто приходили на то самое место, где теперь находится его могила. И он там обязательно задерживался, продолжая беседу. Он любил это монашеское кладбище и, похоже, чувствовал себя там как среди своих. Митрополит был очень глубоким, вдумчивым монахом, и подвиг этот понимал как полное отвержение от себя, от своей самости ради следования за Христом. Об иночестве он беседовал очень со многими. Не избежал этой участи и я. Был короткий промежуток времени, когда я к этому склонялся. Хотя теперь я доподлинно знаю, что это был не мой путь. Разговаривая об этом, мы гуляли по Обводному каналу. «Если ты хочешь послужить Церкви, нужно, чтобы тебе ничего не мешало. Ведь ты помнишь, как апостол Павел пишет». — «Да, владыка, конечно, помню, — отвечаю я. — Но ведь полнота служения бывает разной. Одно дело быть в гуще событий и постоянно думать и действовать, уставая до изнеможения, и совсем другое дело служить где-нибудь в сельском приходе два раза в неделю при пустом храме. Вы же не можете гарантировать мне научную или церковно-дипломатическую карьеру, да и никто этого не может гарантировать». — «Да, — отвечает митрополит, — безусловно, не могу». Мы идем молча. Владыка понимает, что говорить мне, молодому человеку, о каждодневном длинном молитвенном правиле, которое должно заполнять монаху всё его свободное время, бесполезно. Такой сосредоточенности добиваются не все и в преклонном возрасте. Потом митрополит кому-то скажет, что с Сашей Ранне о монашестве говорить очень сложно. У него слишком положительный опыт жизни в семье. На эту тему он со мной больше разговор не заводил. Только однажды, когда у него было очень хорошее настроение, сказал: «А может, решишься, я уже тебе и имя очень хорошее выбрал. Назову тебя Алексием». Я смущенно промолчал.
Однажды, когда он заболел в очередной раз и лежал, прикованный к одру болезни в своей спальне, в Духовной академии был праздник, и в актовом зале, после торжественного собрания и лекции на богословскую тему, состоялся концерт, организованный силами студентов. Естественно, митрополит не мог на нем присутствовать, но попросил организовать для него трансляцию прямо в спальню. На этом концерте я пел на итальянском языке известную неаполитанскую песню «Санта Лючия». Когда после концерта я пришел к нему в спальню, митрополит был в очень хорошем настроении и сказал мне:
«Ну а что, если тебе после окончания академии поучиться в Италии? Как ты на это смотришь?» Я, конечно, не придал этому серьезного значения. Владыка спросил меня, как дела в учении, и я ответил, что готовлюсь произнести очередную проповедь в храме семинарии. «Давай твою проповедь, — сказал митрополит, — поработаем над отдельными фразами». Он очень любил витиеватые, византийского типа фразы и длинносложенные слова. Когда я почувствовал, что от моей проповеди ничего не остается, вероятно, мое внутреннее состояние отразилось на выражении лица. Митрополит сразу это заметил. «Ну ладно, — сказал он, — иди с Богом. Успеха тебе». Он был удивительно чутким и внимательным человеком. Прекрасным педагогом, т. е., если иметь в виду апостольский смысл этого слова, детоводителем ко Христу. Когда однажды я вернулся с форума христианской молодежи, который проходил во Франции, то застал его очень занятым и озабоченным какими-то проблемами в Отделе внешних церковных сношений. Увидев меня, митрополит пригласил к себе в кабинет, внимательно выслушал, спросил о моих впечатлениях и подарил красивую книгу «Русская икона». «Это тебе за хорошую работу», — сказал он. Я был тогда чрезвычайно доволен собой, отчего мне сегодня несколько грустновато.
Где-то в июне 1978 года, когда митрополит собирался уезжать в очередную командировку, а мне уже следовало готовиться к переезду для обучения в Италию, владыка взял меня на прогулку и долго ругал за то, что я не успел к концу учебного года написать кандидатскую диссертацию. Потом он смягчился и стал давать различные рекомендации по моему предстоящему пребыванию в Италии. Я хорошо помню его заключительную фразу: «Ты только помни, кто Церкви друг, кто нет». Вернулся он в свою северную столицу только в начале августа. Выглядел как-то еще более уставшим и больным. После литургии в день прославления петербургской иконы «Всех скорбящих радосте» в храме Кулич и Пасха, где владыка в тот день служил, мы с моей будущей женой должны были прийти к нему за благословением на брак. Сначала он принял меня и спросил, почему я так тороплюсь с оформлением моих брачных отношений. Я ему ответил, что хотел бы поехать в Рим уже в священническом сане, хотя бы диаконом. «Поедешь священником, — сказал митрополит. — Зови невесту». Он благословил нас иконой Спасителя и, прощаясь, сказал: «Вот я смотрю на вас. У обоих есть характер. Только не проявляйте его одновременно». Потом, как мне рассказывали, он, когда звонил из Рима архиепископу Кириллу, просил рукоположить меня в сан диакона на праздник Успения Пресвятой Богородицы. Чтобы по возвращении уже самому рукоположить меня во священники, так как командировка моя в Италию задерживалась. Но так уж, видно, Богу было угодно, что и в священники меня рукополагал нынешний Святейший Патриарх Кирилл, за что я ему искренне и молитвенно благодарен, но в девятый день смерти приснопамятного митрополита Никодима.
Автор: Протоиерей А. Ранне, В. Новгород
Источник: https://vn-eparhia.ru/images/www/zhurnal-sofiya/1999/Sofia_1999_3.pdf
