Духовная жизнь — это всегда стремление к совершенству. Но возможно ли оно без абсолютного критерия добра и истины?
Духовная жизнь есть стремление к совершенству. С нашей точки зрения, это самое точное определение данного феномена. Проблема, правда, заключается в том, что представление об этом совершенстве может быть различным не только у представителей разных народов и культур, но даже и у членов одной семьи. В этом, собственно говоря, заключается и трудность вечно неразрешимых противоречий у отцов и детей. Что есть истина, красота, какова природа добра — эти основополагающие вопросы каждый человек решает по-своему. И все же каждый из нас, как мне кажется, имеет некоторую, может быть, очень глубоко запрятанную интуицию, что содержание этих понятий должно быть все же абсолютно объективно, иначе невозможно было бы никакое совместное сосуществование людей. Невозможны объединяющие человечество высокодуховные цели, невозможно согласное восхищение от восприятия окружающего нас сотворенного Богом мира, невозможность общего уклада жизни, позволяющего человеку больше времени заниматься творчеством, чем уничтожением себе подобных в завоевании жизненного пространства. На самом деле субъективное восприятие действительности саму эту действительность менее объективной сделать не может. И задача человека в деле самосовершенствования заключается в том, чтобы восприятие окружающей его действительности было, по возможности, наиболее приближенным к ее объективному значению. Но что же мы считаем действительностью нашей жизни? Например, тот же самый религиозный феномен, то есть ощущение и осмысление собственной зависимости от Высшего, человек должен включать в изучаемую им действительность или считать некоторой ни на чем не основанной (или основанной на вторичных причинах) фантазмой? Но как бы мы к данному феномену ни относились, нельзя не согласиться с тем, что религиозные поиски человечества были всегда и остаются поныне труднопереоценимым фактором изменения исторической действительности. Не зря Спиноза считал, что идея Бога есть единственная идея в душе, способная «образовать всепоглощающий аффект». Конечно, под интеллектуальной любовью к Богу Спиноза понимал всего лишь познавательную страсть, стремление в полной мере проникнуть во все тайны природы, но Природа у него мыслится с большой буквы. Это дало право Эйнштейну, когда один журналист по телеграфу спросил его, верит ли он в Бога, ответить: «Я верю в Бога Спинозы!» Однако этот бог, о котором с таким пафосом поведал журналисту Альберт Эйнштейн, был известен человечеству задолго до Спинозы. Это же разлитый во вселенной логос римских стоиков. Или, если пойти дальше в историю, живое тело божества, со страхом и трепетом воспринимаемое мифической ментальностью древних. Отсюда и представление о свободе как о познанной необходимости, вырванное из контекста у Гегеля, но в принципе коренящееся в стоицизме, например, в краткой формуле Сенеки: «Одних судьба влечет, других тащит». Как бы там ни было, неоспоримым фактом остается утверждение, что эту свою зависимость от Высшего Смысла (в процессе разворачивания которого рождается и умирает человек) человечество всегда осознавало и облекало в различные формы.
Если мы думаем, что гармония есть случайное порождение хаоса, то зависимость от этого разворачивающегося смысла никак не может оправдать этой самой «веры с преклонением главы» в «бога Спинозы», потому что эта гармония есть лишь часть хаоса, в него возвращающаяся, и этот смысл, пред которым готов преклониться человек, оказывается в конце концов бессмыслицей. Представить себе абсолютный хаос, случайно превратившийся в абсолютную гармонию, — значит все же признать, что абсолютного хаоса просто не существует, что в бесконечном пространстве вселенной существуют (кем-то изначально заложены) какие-то гармонизирующие хаос механизмы.
Допустим все же, что из абсолютного хаоса случайно формируется абсолютная гармония. Но тогда ей придется все же присвоить категорию божественности. Получается некоторый парадокс: абсолют, ограниченный своим происхождением, не есть абсолют. Если же мы признаем случайность этого вселенского смысла и его последующего неизбежного возвращения в бессмыслицу хаоса, что, как нам представляется, с точки зрения логики более вероятно, то вести какой-либо разговор о духовности, о стремлении к совершенству, мягко говоря, представляется делом затруднительным. То есть возможен только лишь разговор о стремлении к совершенству в рамках общей заинтересованности конкретной группы людей, которая это представление сумела выработать. Нельзя не заметить, что единственным стимулом развития будет сохранение данной общности, а единственным механизмом — агрессивность, основанная на инстинкте самосохранения.
Агрессивность есть психофизический феномен. Как известно, в основе его лежит тот или иной конфликт, осознаваемый или бессознательный, результатом которого является активное проявление человеком недовольства существующей действительностью. Для верующего христианина эти пугающие движения психобиологической энергии являются результатом отпадения человека от Бога, впадения в оголенную природу животного мира. Нелишне вспомнить, что первый рассказ Библии после истории грехопадения первых людей — это рассказ о почти не мотивированной животной агрессии против собственного брата. По мнению известного современного исследователя этого феномена Конрада Лоренца, «накопление агрессии тем опаснее, чем лучше знают друг друга члены данной группы, чем больше они друг друга понимают и любят».
Уровень агрессивности людей современного общества недопустимо высок. Причем человек, отягощенный этой агрессией, для усмирения своих инстинктов нуждается в жесткой социальной опеке. Либеральные идеи, разрушив традиционные формы такой опеки, создали в западном обществе иллюзию вседозволенности и связанные с ней страхи и комплексы, которые порождают новую волну насилия. Б. Вышеславцев в своей книге «Этика преображенного эроса» писал о «парадоксе чистого рационализма», согласно которому «строгость и категоричность закона вызывает желание его нарушить и освободиться от него». «Христианство раньше представлялось им (рационалистам. — Прим. авт.) как система запретов и наказаний, как отвращение от радостей жизни, как умерщвление плоти, как запугивание адскими муками. Разумеется, такой религии они объявляют войну. Такой образ христианства есть действительный исторический факт. Христианство проповедовало часто суровый закон, страх, послушание, терпение. И это было необходимо и полезно. Может быть, даже это есть единственный метод, который обуздывает звериные инстинкты масс. Может быть, этот метод, представляющий настоящий духовный террор, есть суровый метод, которым воспитывало христианство народы, полные кровавых инстинктов, жестоких и варварских. Но этому пониманию противостоит более глубокое понимание христианства как откровения любви и свободы». Вопрос о соотношении этих двух пониманий христианства не решен однозначно до сих пор. Основная проблема заключается в том, лечится ли варварство милосердием или сначала человек должен научиться справедливости. Вероятнее всего, каждому уровню духовно-нравственного развития общества должен соответствовать необходимый уровень сочетания справедливости и милосердия. Но истинное творчество возможно лишь для свободного человека, не отягощенного необходимостью каждодневного выживания. Культура эллинизма создавалась свободными людьми, русская культура XIX века — свободной частью общества, само же христианство создавало европейскую культуру вопреки этому закону. Именно христианство из богословских рассуждений о Боге вывело понимание человека как личности, созданной по образу Божию и в Нем укорененной. И именно христианство заявило, что истинная свобода есть не возможность чего угодно, а способность человека реализовать свою собственную предназначенность, ради этого сохраняя себя от сбивающих влияний извне, даже со стороны своей собственной природы. Возможность такой самореализации коренится в способности к бытию из глубинной интуиции истинной Красоты и Правды, воплощенной во Христе. Внутри себя человек должен найти точку опоры для своих стремлений, и если секулярный гуманизм предлагает опереться на собственную самость, формируемую страстями общественных противоречий и безграничной эксплуатацией сексуального инстинкта, то гуманизм христианский приводит к встрече со Христом. «Человек есть мера всех вещей» — утверждала древнегреческая философия. Но самый христианский из русских писателей XIX века Ф. М. Достоевский считал, что Христос есть мера всех вещей. «Нравственный образец и идеал есть у меня один — Христос. Спрашиваю: сжег ли бы Он еретиков? — Нет. Ну так значит, сжигание еретиков есть поступок безнравственный». Как часто в истории человек пытался переписать Христа, исходя из собственного интереса, собственной ближайшей выгоды. Но Христос — вовеки один и тот же, и хранительницей Его неповрежденного образа является Православная Церковь. Как бы ни был высок по своему положению и авторитету оратор, если его взгляд на Христа не соответствует полному контексту, сохраняемому в Священном Писании, в святоотеческом богословии, в высших откровениях произрастающей из этого благодатного корня христианской культуры, он — ничто, потому что Церковь его взгляды отринет или постепенно от них очистится через их осмысление. Россия несет в себе «драгоценность, которой нет нигде больше, — Православие, — писал Ф. М. Достоевский, — потому что она — хранительница Христовой истины, но уже истинной истины, настоящего Христова образа, затемнившегося во всех других верах и во всех других народах». Явить миру неповрежденный образ Христа (с точки зрения нашего гениального писателя) есть историческое предназначение России. Если народ не выполняет своего предназначения, он исчезает, вымарывается из страниц «Книги жизни».
Когда сегодня вглядываешься в нашу действительность, то кажется, что мы этот образ потеряли навсегда. В этом смысле нельзя не вспомнить мудрые слова Л. П. Карсавина, что «если русский усомнится в абсолютном идеале, то он может дойти до крайнего скотоподобия или равнодушия ко всему». Мы сегодня, кажется, как никогда близки к этой цели. Запад, предвидя духовный вакуум в России после крушения коммунистической идеологии, попытался, и еще сейчас пытается, заполнить его лицемерными благодеяниями множества разнообразных сектантских проповедников из США, Японии и Европы и иноконфессиональным прозелитизмом. Благодеяния были приняты, проповедь, в общем и целом, отвергнута. И в эту внутреннюю пустоту, в этот духовный вакуум мощным потоком устремилось самое пошлое и циничное из того, что есть в западном образе жизни. Западу, конечно же, интересно было бы поставить над Россией еще один эксперимент на тему о возможной самоорганизации общества на путях чистого либерализма, но у России на него уже нет ни сил, ни времени.
России сегодня нужны христианские школы, нужен интерес к собственной духовной культуре. Русский народ нужно заново учить читать книги, чтобы он опять научился читать и думать над теми нравственными ценностями, которые до конца нашим народом так и не были никогда домысленны. Нельзя больше слепо следовать по путям западноевропейского мышления. Там своя ментальность и свой исторический опыт. Беда русского народа прежде всего заключалась в том, что христианское просвещение по многим причинам по-настоящему началось в нашей стране только в конце XIX века. Бытовое христианство в душах многих людей легко рухнуло с изменением этого самого быта. Хотя, с другой стороны, нельзя забывать, что после «пятилетки безбожия» и жесточайшего террора 1937–1938 годов две трети деревенского и одна треть городского населения в сталинской переписи заявили себя верующими. А это в то время было исповедничеством. Русской деревни сегодня больше нет, но в остальном статистика эта в той или иной степени верна и сегодня.
Нагорная проповедь Христа начинается парадоксальными словами: «Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное» (Мф. 5, 3). Нищие духом — это те, кто стоят на паперти перед храмом и просят, но не денег, не материальных благ, а правды, милости, святости, мира. В этом и заключается то истинное смирение, которому нас учит Православная Церковь. Сознание своего недостоинства и мучительный поиск истинного совершенства, который только и может дать человеку право на технологический прогресс во имя человека, способного нравственно управлять своими достижениями, — только это может сделать наш хрупкий мир более или менее безопасным. «Когда я смиряюсь перед волей Божией, когда я побеждаю в себе рабий бунт самости, я иду от свободы и иду к свободе», — писал Н. Бердяев. Речь должна идти не об упадочном смирении, а о смирении в творческом созидании жизни. И ярким примером этого является светлый, ничем не замутненный евангельский образ Христа. Ибо это Бог, уничиживший Себя из любви к падшему человечеству, ради того, чтобы спасти уничтожающего себя из страха перед самим собой человека. Если мы опять заменим Его Великим инквизитором — это катастрофа. Таким образом, вопрос заключается в том, как достучаться до сердца свободного современного человека. С нашей точки зрения, это проблема, которую должна решать не только Церковь, но и общество.
Автор: Александр Ранне, протоиерей, г. Великий Новгород
Источник: https://vn-eparhia.ru/images/www/zhurnal-sofiya/2002/Sofia_2002_1.pdf
Доклад прочитан на VII Академических чтениях 7 июня 2001 г. в Международной Академии наук высшей школы
Литература
Лоренц К. Агрессия. М., 1994.
Вышеславцев Б. Этика преображенного эроса. М.: Республика, 1994.
Достоевский Ф. М. Дневник писателя. Цит. по: Захаров В. Н. Парадокс на парадоксе // Север. 2001. № 1–2.
Карсавин Л. П. Восток, Запад и русская идея. Пг., 1922.
